Когда я впервые прочитал это стихотворение, у меня возникло странное чувство, будто я подслушал чей-то внутренний монолог, записанный на диктофон в момент крайнего раздражения. Это не поэзия в привычном, «приглаженном» смысле. Это сгусток энергии, почти физиологичный — слышится шипение масла, хруст панцирей, чувствуется липкая брезгливость. Оно напоминает мне не другие стихи, а определённый тип музыки — например, ранний альбом «Mutter» Rammstein, где холодная электроника и промышленные ритмы сталкиваются с почти истеричной эмоциональностью. Та же эстетика бытового абсурда, доведённого до гротеска, та же мощная, хоть и уродливая, образность.
Меня задевает эта тотальная «кухонность» войны. Не эпическое поле брани, а пространство между холодильником и раковиной, где разворачивается трагикомедия. Скомканный блин, который «скверчит про щось», — это же чистый провал, маленькая ежедневная катастрофа. А тараканы, «вусами крутять», — не просто насекомые, а наглые свидетели твоей беспомощности, знающие твой «секретний» яд. В этом есть что-то унизительно узнаваемое. Мы все ведём эти микроскопические войны: с пылью, с пятном на футболке, с собственным несовершенством в простейших делах вроде жарки блинов. Скородінський возводит эту частную панику в ранг мифа.
И вот здесь оно становится важным именно сейчас. Мы живём в эпоху глобальных, но часто абстрактных тревог — экологических, политических, социальных. А это стихотворение напоминает, что апокалипсис начинается дома, на квадратном метре линолеума. Он показывает, как большое бессилие перед миром проецируется на маленькую, подконтрольную территорию, превращая её в поле боя. Яростное «Ух, як я їх, шельмеців! ПальцЯми» — это пик этой иррациональной, почти детской ярости. Это не героизм, а отчаяние, выплеснутое в агрессии к тем, кто ещё меньше и уязвимее.
Финал с ностальгией по времени, когда можно было просто давить клопов «у мимохідь», кажется мне ключевым. Это вздох о простых, понятных врагах и простых, физических способах борьбы. Сейчас всё сложнее — враги часто невидимы, а яды («тіурам») не помогают, и спасаться приходится «до сусідки, за окіян». В этом и есть главная мысль, которая ко мне пришла: «кухонные войны» сегодня — это метафора нашей потерянности. Мы тоскуем по временам, когда зло было конкретным, осязаемым и его можно было раздавить пальцами, ощутив кратковременную, но полную победу. А теперь мы лишь смотрим на скомканный блин своей жизни и шипящих свидетелей нашего провала, не зная, куда бежать.