Когда я впервые прочитал это стихотворение, меня оглушила его первая и последняя строчка: «От і все». Казалось бы, что может быть проще и страшнее этих слов? Констатация конца. Точка. Но Симоненко заставляет это «все» работать на износ, выворачивает его наизнанку. Оно становится не концом, а дверью в самое главное.
Сначала это «все» — как приговор. Похоронили, закопали, не встанет. Жизнь, уложенная в несколько простых действий: выйти с косой под крутую гору, разбудить тишину. И кажется, что с последней горстью земли на крышку гроба ложится именно это слово — всё. Кончилось. Но поэт тут же сомневается в его всесилии. «Та невже ж помістились в тісну домовину всі турботи його, всі надії, жалі!». Вот оно, первое сопротивление. «Все» умершего человека не может быть тождественно «всему», что помещается в гроб. Начинается разделение: тело — да, оно уходит. Но что-то другое — нет.
И тогда «все» из слова-гробовщика превращается в слово-наследство. Оно уже не про конечность, а про полноту, которую оставил после себя человек. «Його думи нехитрі додумають внуки». Его страсть, гнев, радости и муки — это то «все», что он, умирая, передал живым. Это не метафора, а почти физическое ощущение. Как будто мы, живые, — сосуды, в которых продолжают бродить недопетые песни, недодуманные мысли тех, кого нет. Это «все» уже не помещается в могилу, оно разлито в мире, в нас.
Мне кажется, именно сейчас это стихотворение кричит особенно громко. В мире, где ценность человека часто сводят к его «актуальности», продуктивности, наличию в соцсетях, мысль о том, что твоё «все» — это не твой профиль и не сумма достижений, а что-то неуловимое и вечное, что ты вкладываешь в других, — становится спасительной. Мы боимся исчезнуть без следа, стать «безіменними». Симоненко предлагает не наивную веру в воскресение, а трезвую, железную веру в продолжение. «Я не вірю, що дід із могили воскресне, але вірю, що ні — він увесь не умре». Это не утешение, а констатация закона: прожитая честно жизнь превращается в энергию, которая не исчезает.
Это задевает глубже, чем любая пафосная ода вечной памяти. Здесь нет пафоса. Есть боль, которая «закрадається вужем», есть отчаяние, которое «розпанахує груди». И из этой раны рождается не скорбь, а сила. Сила ответственности. Если я — тот, кому переданы чьи-то «думи нехитрі», то я не могу их растерять. Я становлюсь звеном.
«От і все» в конце стихотворения звучит уже совершенно иначе, чем в начале. Это не конец истории, а её скрепа. Тихий итог, в котором согласие с неизбежным оборачивается тихой уверенностью в непобедимом. Смерть забирает тело, но проигрывает битву за «все». И в этом — достоинство человека, «вірної дитини труда». Его «все» оказывается больше его самого. И в этом наше бессмертие.