Я перечитываю это стихотворение уже в третий раз, и каждый раз оно звучит иначе. Сначала я просто чувствовал боль — такую густую, что её почти можно потрогать. «Древній, обікрадений народе» — эти слова въедаются в память, как заноза. Но потом я понял, что Симоненко не столько жалуется, сколько бросает вызов. Он не говорит: «Посмотрите, как нас унизили». Он говорит: «Посмотрите, как мы всё равно остались собой». И вот это «всё равно» — самое важное.
Меня задевает, что стихотворение написано не про прошлое, а про настоящее. Когда я читаю про катов, которые не вкрили твою вроду і не всушили дужий мозок, я думаю о том, что происходит сейчас. Война, информационные атаки, попытки стереть нас как народ — это ведь те же самые каты, просто в других масках. И то, что Симоненко писал это десятилетия назад, а оно звучит так, будто написано сегодня, пугает. Но в этом же и сила: мы не меняемся в главном. Нас пытаются ограбить, но украсть нашу суть не могут.
Особенно цепляет образ «дідівська гордовита мова». Я раньше воспринимал язык просто как средство общения, а тут он — знак сопротивления. Симоненко показывает, что язык не просто живёт, он «служить вірно і слухняно» новым поколениям. Это как оружие, которое передают из рук в руки. И когда я читаю «виродки — підтвердження суворе», я понимаю: поэт не боится говорить о тёмном. Он не приукрашивает, не говорит, что всё прекрасно. Нет, есть виродки, есть предатели, но именно они — доказательство, что народ жив. Если бы нас не было, кого бы предавать?
Сравню с Шевченком. Там тоже боль, но она более горькая, безысходная. А у Симоненко — ярость. Не отчаяние, а злость, которая даёт энергию. Он не плачет над руинами, он смотрит вперёд. «Пристрасним, орлино-мудрим зором дивишся у всесвіт» — это же взгляд не жертвы, а воина. Мне кажется, именно это нужно сейчас: не жалеть себя, а злиться и идти дальше.
Когда я закрываю книгу, остаётся странное чувство. С одной стороны, тяжесть — от того, что всё это правда. С другой — лёгкость. Потому что Симоненко не оставляет выбора: или ты встаёшь и идёшь, или ты — часть тех, кто подтверждает, что народ мёртв. А я не хочу быть таким. И это, наверное, главное, что я выношу из стихотворения: оно не утешает, оно заставляет брать ответственность.