Іцхака Скородінського, українського поэта второй половины ХХ века, часто называют мастером лаконичной, почти афористичной лирики, где за простотой слов скрывается глубокая экзистенциальная тревога. Его стихотворение «А час сплива» рождается из этого внутреннего пространства — из переживания старения, утрат и размышлений о конечности. Оно написано от лица человека, для которого время перестало быть линейным потоком; оно превратилось в вязкую, мутную субстанцию, что «сплива» и «морочить очі».
С первых же строк ясно, о чём эта медитация: о неумолимом движении времени, которое не просто проходит, а «сплива» — утекает, как вода, унося с собой ясность. Оно «застить пам'ять», подменяя настоящее густым туманом прошлого. Центральным становится мотив пустеющего круга — «ряд друзів... порідшав». Эта простая, страшная констатация «Майже всі вже там...» не нуждается в пояснениях. Поэт фиксирует не просто физическую потерю, но и эрозию памяти: «Та і я призабув, хто з них хто». Личности стираются, остаются лишь призрачные «лиця», которые «спливають» из темноты забвения.
Именно в этом спливанні — ключ к пониманию всего текста. Время спливає, лица спливають, воспоминания спливають на поверхность сознания. Этот повторяющийся глагол создает гипнотический, тоскливый ритм. Стихотворение сознательно лишено чёткой рифмы и размера, его строчки коротки, обрывисты, как вздохи или обрывы мысли. Эта рубленая структура, частые переносы строк (например, «і / я тут же») имитируют работу памяти — рывками, вспышками. Мы видим не плавный рассказ, а сырую, прерывистую ткань воспоминаний.
Особую силу имеет кульминационная точка — момент прозрения, оформленный как оборванный вопрос. «І розумію, що... / Що?!» Этот разрыв, это падение в следующую строку имитирует внутренний шок, попытку сформулировать невыносимую истину. И она обрушивается простыми, разговорными, потому что особенно беспощадными словами: «Нічогісенько вже / не буде...». Уменьшительно-ласкательный суффикс в «нічогісенько» не смягчает, а усиливает ощущение тотальной пустоты, абсолютного финала. Это не высокий трагизм, а тихий, бытовой ужас осознания, что будущее как возможность — исчерпано.
Значимость этого стихотворения — в его обнажённой честности перед лицом непоэтичных, но универсальных состояний: старости, угасания, беспамятства. Скородінський не ищет утешения в религии или философии, не приукрашивает. Он смотрит в самую суть человеческого удела, где время становится предателем, застилающим глаза, а память — ненадёжным архивом, который выдаёт лишь обрывки «того, що було і не було». Оно говорит с нами не как с учениками на уроке, а как с людьми, которым однажды тоже предстоит столкнуться с тем, как «ряд порідшав». Его сила — в умении превратить личную, глубоко интимную боль в чистый, узнаваемый образ времени, которое не бежит, а тихо и необратимо утекает сквозь пальцы, унося с собой целые миры.