Іцхака Скородінського, автора этого текста, можно назвать современным голосом украинской поэзии, который говорит о вещах, знакомых каждому, но часто остающихся без слов. Его стихотворение «Не розколовся щоб», датированное будущим 2025 годом, звучит как дневниковая запись, вырванная из самой гущи бессонной ночи. Оно написано не для красоты, а для честности, обнажая тот внутренний контекст, где человек остаётся наедине со своей усталостью, телесной немощью и тихим отчаянием.
С первых строк мы погружаемся в состояние полной апатии. Лирический герой лежит, «уткнувшись носом вниз», и в этот момент смерть кажется ему почти желанной. Но это не драматичный жест, а усталое «мріючи». Ночь и «мряка» — не романтические, а почти физически ощутимые, они «напустили» на него туман, похожий на тяжёлые вздохи. Вся сцена дышит неподвижным отчаянием, которое накапливается, как статическое электричество, и вот-вот разрядится. Кульминацией этого напряжения становится почти физическая молитва-проклятие: «Не розколовся б... мій шишкуватий лоб». Лоб, символ мысли и сознания, готов разбиться о пол от «отаких пристрастей» — видимо, от этой всепоглощающей внутренней боли и тоски. Это крик, запертый внутри черепа.
Ритм здесь рваный, прерывистый, как неровное дыхание. Короткие строки, разбитые на отдельные слова — «і», «та», «І!» — передают рывки мысли, бессильные попытки уснуть. Рифмы почти нет, её заменяет жёсткая, почти пронзительная образность, построенная на контрасте хрупкого и искусственного с грубой реальностью. Герой не просто чистит зубы — он «довго і нещадно тер» імпланти, а бритва не скользит, а «вискоблює» щетину. Его тело становится набором чужих деталей: імпланти, протез очей. Чтобы увидеть хоть что-то, ему приходится «пірнати вухами бабачими у очі протеза». Этот гротескный, почти унизительный образ говорит о полной утрате связи с собственным телом, которое больше не слушается и не чувствует.
И вот в этой точке полного распада рождается странная, измождённая надежда. Не на спасение или радость, а просто на продолжение — «продовживши всю оцю муру». Надежда сведена к минимуму: «Хоч уві сні!!! В найближчому...». Но какой сон! Это не отдых, а почти ритуальная смерть: «Зі свічкою на грудях і п'ятаками на очах». Свеча — для отпевания, пятаки — чтобы веки умершего не открылись. Его идеал, его «лафа» — это окончательное, признанное всеми небытие, притворяющееся сном. Горькая ирония последней строчки переворачивает всё стихотворение, показывая, что даже мечта о покое здесь окрашена мрачным, похоронным юмором.
Значимость этого текста — в его беспощадной откровенности. Он не предлагает утешения, не ищет красивых слов для страдания. Он просто фиксирует состояние, когда жизнь сводится к механическому движению «до ночі, в надіях», а надежда становится синонимом забытья. Это разговор начистоту о том, что часто остаётся за кадром, — об экзистенциальной усталости, которую не вылечить сном. Скородінський находит для этого особый язык — сбивчивый, телесный, лишённый пафоса, — который делает переживание героя не литературным тропом, а чем-то осязаемым и пугающе знакомым.