Меня всегда задевают стихи, в которых нет надежды, но есть странное, почти физическое спокойствие. Жадан в «Варшаве» говорит именно об этом. Мы начинаем с какого-то хаоса — «травневі верлібри, дощі і полюції» — и выходим из него «миршаво», то есть потертыми, потрепанными. И сразу же возникает этот образ «зогнилої Варшави», которая нам «світить». Не светит, а именно «світить» — тускло, гнило, как что-то давно погасшее, но чей призрачный свет все еще виден. Это не цель, а мираж, который только подчеркивает наше место здесь, в темноте.
Первая строфа — это диагноз. Мы — «наслідки цих революцій», дети не свершений, а последствий, усталые уже в начале пути. А последняя строфа — это уже не диагноз, а ритуал. От глобальных, почти мифических категорий (революции, Европа, Египет как символ бегства) мы приходим к предельно простым, телесным образам: йод на ранах, сонная молитва, ладони, жаждущие прикоснуться к мокрому стеклу. Настроение не меняется — безысходность остается. Но если в начале она оглушает и парализует («отут ти навряд що поробиш»), то в конце она становится чем-то, с чем можно жить. Не героически, а буднично: обрабатывать раны, шептать молитвы, жадно искать хоть какую-то связь с внешним миром через холодное стекло.
Это «спрагло тиснуться до мокрих вікон» — главное для меня. Вся поэма — о невозможности добраться до той самой Варшавы, до «Европы», до спасения. Путь разбит, мотоциклы старые, а «патологічна відсутність Єгипту» (гениальная строка!) делает побег не просто трудным, а немыслимым, противоестественным. Но потребность в пути, в каком-то движении — осталась. И она превращается в микро-жест, в инстинктивное движение ладоней к ближайшей границе — оконному стеклу. Не доехать до Европы, но хотя бы ощутить влагу от ее дождей, ее дыхание на стекле. Это страшно созвучно сегодняшнему чувству многих — не только в Украине, но и везде, где будущее кажется не дорогой, а запертой комнатой. Мы воспитаны на идеях прорыва, великих целей, а оказываемся в мире «зневаги батьків чи народної пошани», где финишная черта туманна, и это точно не блестящая столица мечты.
Важно это стихотворение сейчас именно своей антигероической, усталой правдой. Оно не про подвиг, а про то, что наступает после, или вместо, подвига. Про то, как жить, когда «сонце щоночі тіка до Європи», а ты остаешься с разбитой дорогой и старым мотоциклом. И как в этой ситуации даже не надежда, а простое человеческое движение — прикоснуться к мокрому окну — становится актом немого, но упрямого свидетельства. Мы все еще здесь. Наши ладони все еще жаждут. И в этом — не громкий протест, а тихое, непрекращающееся сопротивление собственной апатии.