Первый вопрос, который у меня возникает к Лине Костенко: почему она обращается к Ван Гогу именно так — изнутри, от первого лица, почти присваивая его голос себе? Я думаю, потому что художник здесь — не исторический персонаж, а состояние. Состояние человека, который слишком много чувствует и не знает, куда это деть. Костенко не пишет о Ван Гоге — она говорит его голосом о себе. Или о каждом, кто хоть раз чувствовал, что внутри него больше, чем снаружи помещается.
Строчка «як в мені багато мене» — это, наверное, самое точное описание творческого человека, которое я когда-либо читал. Не пафосное, не красивое, почти наивное по форме — но в ней что-то очень настоящее. Я сам иногда ощущаю что-то похожее: когда хочешь высказаться, но не знаешь как, когда внутри слишком шумно, а снаружи — тихо и никто не спрашивает. Ван Гог у Костенко не жалуется. Он просто констатирует факт своего избытка.
Второй вопрос: зачем она разбивает слово «Боже — вільний... Боже, я — вільний!»? Это кажется почти случайным, но на самом деле это центр всего стихотворения. «Божевільний» — украинское слово, которое означает «сумасшедший», буквально — «богом вольный». Костенко разрывает его, и слово перестаёт быть диагнозом — оно становится освобождением. Мне кажется, это и есть ответ на весь текст: то, что другие считают болезнью, сам художник переживает как свободу. Пусть эта свобода стоит дорого — «На добраніч, Свободо моя!» звучит как прощание, как что-то, что уходит или уже ушло. Свобода здесь не торжество — она усталая.
Третий вопрос самый неудобный: а что, если эта свобода в финале — не победа, а капитуляция? «На добраніч» — это же вечер, конец. Художник прощается не с ночью, а со своей свободой, будто признаёт, что больше не может её удержать. Я не уверен в ответе. Может быть, здесь обе версии верны одновременно — и освобождение, и потеря. Ван Гог прожил именно так: его жизнь невозможно однозначно назвать ни трагедией, ни победой.
Стихотворение важно сейчас, как мне кажется, именно потому, что мы живём в эпоху, когда «слишком много себя» — это проблема. От человека ждут удобности, понятности, вписанности в формат. Ван Гог не вписывался ни в какой формат — ни при жизни, ни даже в рамки привычного безумия. Костенко берёт это не как урок истории, а как живой нерв. И когда читаешь «я кулаки до смерті донесу» — это не поза. Это решение.
Я думаю, именно поэтому это стихотворение не отпускает. Оно не объясняет Ван Гога — оно ставит тебя на его место и спрашивает: а ты? Что ты делаешь со своим избытком?